проект "Необъяснимая поэзия" 22.5.2012


Золтан Кодаи, Пьесы
Элеонора Иоффе (виолончель), Валерий Никитин (скрипка)


Хамдам Закиров


Kaksi iltua (исполнение на карельском языке) Дарья Кузнецова

Сегодня не успела тебе сказать по телефону. Лучше молчать. Падать на землю вишнёвыми ягодами, первыми яблоками и вздыматься до небес бореем и чайками над балтийскими волнами.
Постепенно привыкаю к новостям о нас. Ты не обращай внимания, это реакция у меня такая, на голос. Твой ли голос? Помню, сидела в зале кинотеатра, ночной показ, фильм понравился, а за кадром твой голос, неродной совсем, далекий-далекий. Я испугалась, даже заплакала изнутри, потом поняла, что он просто детский. Голос этот.
Да, наверное, в понедельник к врачу. Всё лечусь, бегу от самой себя. Не хочу писем, хочу тополиный снег в Москве и сахарную вату в парке аттракционов. Хочу сидеть на большой кухне и пить чай. И чтобы капля варенья упала на плетёную подложку. Что делать с этой каплей? Ни салфетки, ни тряпочки какой-нибудь, ничего нет, пальцем размазывать, ждать, пока высохнет, налить на вареньевую каплю чая из чашки, выйдет вкусное болотце. Потом собаке отдать вылизать, вкусно ей будет? Мысли, мысли, на самом деле ты меня спас. Подошёл спокойно, и нет сладкой капли. Вокруг люди, разные, противоречивые, наблюдательные. Смотрят на тебя, анализируют, а ты, как блоха под микроскопом, показывай, давай, подкованная ли? В культуре, науке разбираешься? - Да блоха я, блоха, с того берега моря, которое ни перелететь, ни перебежать, ни перечеркнуть.
Особенно при нём блоха. Не могу ничего выдавить, сказать по-человечески не могу, потому что смотрю на него, а в голове больничный коридор, длинный такой, светлый, летний. И отец мне навстречу едет в инвалидной коляске, улыбается, счастливый. Только что прооперировали его, правды не знает о своём неоперабельном, улыбается. Вот, стою я перед ним и тоже улыбаюсь, счастье человеческое, оно ведь, всегда такое. Мимолётное. На него смотрю, он знает, что умрёт, не улыбается, сильный. За мясом ходили, котлеты на обед будут. Ты ушёл куда-то, а он с крыльца падать начал, еле удержала, выровнялись. Хрупкое наше равновесие.
Вот девушка идёт. Симпатичная. Во рту привкус свинца. Переехала меня только что симпатичная девушка, растоптала, выцокала каблучками у меня на лбу всю фальшь женскую, всё притворство наше, что от лукавого, а мне что? Стою, улыбаюсь, опять в больничном коридоре. Длинный такой, светлый, летний. По нему уходить, что ли, буду? Босиком. Мне нравится, тепло, травами пахнет вроде: зверобой, тысячелистник, куриная слепота- лютик, ромашки всюду и солнца. Побольше. Легко буду уходить. В своё время. Сейчас нельзя, не выполнила ещё, не успела.
Никуда больше. Жить в себе. И я кого-то переехала. Вечная цепь причинно-следственных связей. Но что-то тут не так, это всё не то, паровоз уже гудит, мужик на дереве сидит. Поезд побежал, самолёт полетел, деньги, люди, тополиный снег. Нежность внутри. Потому что после тебя мир другой, безмелочный. Всегда огромный. Живой. Золотой и тёплый. Дети медовые, хлеб мягкий. Глоток ключевой воды.

это вздох мира перед тем, как заговорить летом.

Табурет с подлокотниками. 1937 год.
Главное здание университета Хельсинки.

холодный месяц, зимний Петербург,
когда в изглазье окон бьёт весна,
снежинок новогодних абажур,
сценарий быть не может ночь без сна,
знакомый голос, долгожданный взгляд,
проспект направо дом колодец дверь,
в таких как мы никто не виноват,
в таких не верят только ты не верь,
в падении зерна тебя меня
есть смысл жить единожды весной,
снег внутривенно, на исходе дня
любыми мы останемся с тобой.